Алексеевич решительно отказы вался. Ему

Алексеевич решительно отказы вался. Ему было чуждо все, чем дышала русскоязычная тусовка, метавшая ся из НФЛ в Центр демократической инициативы, из Балто славянского общества в Русское общество Латвии или Латвийское общество русской культуры. Чувство границы, впитанное с первым вдохом еще при рожде нии не позволяло, а главное – друзья, коллеги, сослуживцы, любимые женщины – все это было в другом лагере. 147 Иванову было совершенно наплевать на пресловутую пятую графу в паспорте, он не вдавался в подробности касательно евреев, почему то обя зательно оказывавшихся в руководстве всех перестроечных организаций; среди его друзей были и латыши, и армяне, и вообще кого только не было. Но вырос он, воспитывался, вскармливался совершенно иной – русской офицерской средой. Которая оставалась одной и той же и в Туркмении, и в Карелии, и в Эстонии, и в Латвии. С одним укладом жизни, с одним, не искаженным длительным пребыванием в одной и той же нацреспублике, русским, языком, со своими привычками и принципами, со своими поня тиями о том, что прилично, а что нет. Сказать по чести, сам то Валерий Алексеевич не был идеально тожде ствен среде, в которой сформировался, яблочко в его случае все время пыталось укатиться подальше от яблони. Но все равно оставалось яблоком и никак не могло стать грушей. Он не был идеальным представителем своей среды, но с детства хранил в себе понятие об идеале. Он часто поступал вопреки идеалу, но всегда знал, что поступает именно

следующая