Смочит пересох шие губы, пока напьется,

смочит пересох шие губы, пока напьется, вытягивая тонкую, длинную шею, как галчонок… Галчонок… – Ну куда же ты пропал? Я тут совсем сдала, иду по коридору, от стен ки к стеночке шатаюсь, а перед глазами – Валерка. Пойду покурить, курить не могу, кашляю, а перед глазами – Валерка… Прости, это от болезни, наверное, все плачу и плачу. Ты уже в Ригу уезжаешь? Нагулялся со своей переводчицей? – Валера протестующе помотал головой, но Гали на сухой, горячей ладонью прикрыла ему губы. – Не ври. Я замужняя женщина, а вы люди свободные, чего тебе стесняться? Это мне стыдиться надо, дуре. Иванов поцеловал узкую ладошку, прижал ее к своей щеке и отвернул ся. – Я буду писать тебе, Галчонок, – неуверенно поообещал он. – Про сто дела всякие с майором, насчет службы. – Какие дела, мальчик мой? Какая служба? Не наслужился еще, не наигрался? Не твое это, Валерка, вспомнишь мои слова когда нибудь. – Она откинулась на подушку и замолчала. – Да нет, что ты, Галочка, я же в универе учусь, на кой ляд мне порту пея?! – запротестовал было Иванов, но она остановила его взглядом. – Поцелуй меня теперь на прощание. И никогда не ври женщинам, ладно? Лучше промолчи… Обещаешь? Валера неловко нагнулся, клюнул Галку в бледную щеку, устыдился, порывисто расцеловал мокрые глаза, носик, тонкую шею, потом резко поднялся и вышел из палаты, не оглядываясь. Борис Николаевич, заждав шийся его в своей «Волге», недовольно включил зажигание и поехал на вокзал. Оттаял он только в буфете. Взял

следующая